Неточные совпадения
Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и
подымут вдруг
крики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом?
Наконец все жиды,
подняли такой
крик, что жид, стоявший на сторо́же, должен был дать знак к молчанию, и Тарас уже начал опасаться за свою безопасность, но, вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать, как на улице, и что их языка сам демон не поймет, он успокоился.
В это время я нечаянно уронил свой мокрый платок и хотел
поднять его; но только что я нагнулся, меня поразил страшный пронзительный
крик, исполненный такого ужаса, что, проживи я сто лет, я никогда его не забуду, и, когда вспомню, всегда пробежит холодная дрожь по моему телу.
— Все или один?» И, не помогая мучившемуся юноше, с которым она танцовала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог
поднять, и наружно подчиняясь весело-громким повелительным
крикам Корсунского, то бросающего всех в grand rond, [большой круг,] то в chaîne, [цепь,] она наблюдала, и сердце ее сжималось больше и больше.
Их статные, могучие стволы великолепно чернели на золотисто-прозрачной зелени орешников и рябин; поднимаясь выше, стройно рисовались на ясной лазури и там уже раскидывали шатром свои широкие узловатые сучья; ястреба, кобчики, пустельги со свистом носились под неподвижными верхушками, пестрые дятлы крепко стучали по толстой коре; звучный напев черного дрозда внезапно раздавался в густой листве вслед за переливчатым
криком иволги; внизу, в кустах, чирикали и пели малиновки, чижи и пеночки; зяблики проворно бегали по дорожкам; беляк прокрадывался вдоль опушки, осторожно «костыляя»; красно-бурая белка резво прыгала от дерева к дереву и вдруг садилась,
поднявши хвост над головой.
Прошло несколько мгновений… Она притихла,
подняла голову, вскочила, оглянулась и всплеснула руками; хотела было бежать за ним, но ноги у ней подкосились — она упала на колени… Я не выдержал и бросился к ней; но едва успела она вглядеться в меня, как откуда взялись силы — она с слабым
криком поднялась и исчезла за деревьями, оставив разбросанные цветы на земле.
Не получая ответа, Дуня
подняла голову… и с
криком упала на ковер.
Глаза Клима, жадно поглотив царя, все еще видели его голубовато-серую фигуру и на красивеньком лице — виноватую улыбку. Самгин чувствовал, что эта улыбка лишила его надежды и опечалила до слез. Слезы явились у него раньше, но это были слезы радости, которая охватила и
подняла над землею всех людей. А теперь вслед царю и затихавшему вдали
крику Клим плакал слезами печали и обиды.
Пред ним, одна за другой, мелькали, точно падая куда-то, полузабытые картины: полиция загоняет московских студентов в манеж, мужики и бабы срывают замок с двери хлебного «магазина», вот
поднимают колокол на колокольню;
криками ура встречают голубовато-серого царя тысячи обывателей Москвы, так же встречают его в Нижнем Новгороде, тысяча людей всех сословий стоит на коленях пред Зимним дворцом, поет «Боже, царя храни», кричит ура.
Мальчики ушли. Лидия осталась, отшвырнула веревки и
подняла голову, прислушиваясь к чему-то. Незадолго пред этим сад был обильно вспрыснут дождем, на освеженной листве весело сверкали в лучах заката разноцветные капли. Лидия заплакала, стирая пальцем со щек слезинки, губы у нее дрожали, и все лицо болезненно морщилось. Клим видел это, сидя на подоконнике в своей комнате. Он испуганно вздрогнул, когда над головою его раздался свирепый
крик отца Бориса...
Я удивляюсь, — прибавил Вандик, оглядываясь по сторонам, — что их нет сегодня: они стадами скачут по скалам, и лишь завидят людей и лошадей,
поднимают страшный
крик».
И толпа шумно понеслась по улицам. И благочестивые старушки, пробужденные
криком,
подымали окошки и крестились сонными руками, говоря: «Ну, теперь гуляют парубки!»
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не
подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом — подымется
крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
Тем временем Иван и Григорий
подняли старика и усадили в кресла. Лицо его было окровавлено, но сам он был в памяти и с жадностью прислушивался к
крикам Дмитрия. Ему все еще казалось, что Грушенька вправду где-нибудь в доме. Дмитрий Федорович ненавистно взглянул на него уходя.
Среди диких
криков, безумных цыганских песен и плясок мы
подымем заздравный бокал и поздравим обожаемую женщину с ее новым счастьем, а затем — тут же, у ног ее, размозжим перед нею наш череп и казним нашу жизнь!
По коридору послышались шаги в шлепающих котах, загремел замок, и вошли два арестанта-парашечники в куртках и коротких, много выше щиколок, серых штанах и, с серьезными, сердитыми лицами
подняв на водонос вонючую кадку, понесли ее вон из камеры. Женщины вышли в коридор к кранам умываться. У кранов произошла ссора рыжей с женщиной, вышедшей из другой, соседней камеры. Опять ругательства,
крики, жалобы…
Порой они спускались в воду и тогда
поднимали неистовый
крик, действительно напоминающий человеческий смех.
Сумерки в лесу всегда наступают рано. На западе сквозь густую хвою еще виднелись кое-где клочки бледного неба, а внизу, на земле, уже ложились ночные тени. По мере того как разгорался костер, ярче освещались выступавшие из темноты кусты и стволы деревьев. Разбуженная в осыпях пищуха
подняла было пронзительный
крик, но вдруг испугалась чего-то, проворно спряталась в норку и больше не показывалась.
Он начал рогами рыть землю, затем
поднял свою голову вверх и издал могучий
крик.
У нее закружилась голова,
подняли они с Жюли
крик, шум, гам...
Эти птицы каждый раз при приближении людей
поднимали неистовый
крик и старались как можно скорее укрыться в чаще леса.
Подняли мы
крик, авось услышат и переймут нас…
Актер оказался совсем не лишним. Он произвел сразу много шуму и
поднял падавшее настроение. И поминутно он кричал зычным голосом: «Кельнер! Шампанскава-а-al» — хотя привыкший к его манере Симеон очень мало обращал внимания на эти
крики.
И вдруг гигант подымается во весь рост, а в высоте бурно проносится ураган
крика. По большей части Рущевич выкрикивал при этом две — три незначащих фразы, весь эффект которых был в этом подавляющем росте и громовых раскатах. Всего страшнее было это первое мгновение: ощущение было такое, как будто стоишь под разваливающейся скалой. Хотелось невольно —
поднять руки над головой, исчезнуть, стушеваться, провалиться сквозь землю. В карцер после этого мы устремлялись с радостью, как в приют избавления…
Вся толпа
подняла громкий
крик, которого нельзя было не слышать, но на который не обратили никакого вниманья, а может быть, и сочли одобрительным знаком, несчастные пешеходы.
Вероятно, долго продолжались наши
крики, никем не услышанные, потому что в это время в самом деле скончался дедушка; весь дом сбежался в горницу к покойнику, и все
подняли такой громкий вой, что никому не было возможности услышать наши детские
крики.
Евсеич
поднял такой
крик, что испугал меня; Сурка, бывший с нами, начал лаять.
Наконец выбрали и накидали целые груды мокрой сети, то есть стен или крыльев невода, показалась мотня, из длинной и узкой сделавшаяся широкою и круглою от множества попавшейся рыбы; наконец стало так трудно тащить по мели, что принуждены были остановиться, из опасения, чтоб не лопнула мотня;
подняв высоко верхние подборы, чтоб рыба не могла выпрыгивать, несколько человек с ведрами и ушатами бросились в воду и, хватая рыбу, битком набившуюся в мотню, как в мешок, накладывали ее в свою посуду, выбегали на берег, вытряхивали на землю добычу и снова бросались за нею; облегчив таким образом тягость груза, все дружно схватились за нижние и верхние подборы и с громким
криком выволокли мотню на берег.
Идет она на высокое крыльцо его палат каменных; набежала к ней прислуга и челядь дворовая,
подняли шум и
крик; прибежали сестрицы любезные и, увидамши ее, диву дались красоте ее девичьей и ее наряду царскому, королевскому; подхватили ее под руки белые и повели к батюшке родимому; а батюшка нездоров лежит, нездоров и нерадошен, день и ночь ее вспоминаючи, горючими слезами обливаючись; и не вспомнился он от радости, увидамши свою дочь милую, хорошую, пригожую, меньшую, любимую, и дивился красоте ее девичьей, ее наряду царскому, королевскому.
Отчаянный
крик испуганной старухи, у которой свалился платок и волосник с головы и седые косы растрепались по плечам,
поднял из-за карт всех гостей, и долго общий хохот раздавался по всему дому; но мне жалко было бедной Дарьи Васильевны, хотя я думал в то же время о том, какой бы чудесный рыцарь вышел из Карамзина, если б надеть на него латы и шлем и дать ему в руки щит и копье.
Хранившие до тех пор молчание рыбаки, плывшие с боков на лодках или тянувшие невод,
подняли шум,
крик и хлопанье клячевыми веревками по воде, чтоб заставить рыбу воротиться в середину невода.
Вдруг чьи-то шаги послышались впереди его. Он быстро разогнулся,
поднял голову и, бодро побрякивая саблей, пошел уже не такими скорыми шагами, как прежде. Он не узнавал себя. Когда он сошелся с встретившимся ему саперным офицером и матросом, и первый крикнул ему: «ложитесь!» указывая на светлую точку бомбы, которая, светлее и светлее, быстрее и быстрее приближаясь, шлепнулась около траншеи, он только немного и невольно, под влиянием испуганного
крика, нагнул голову и пошел дальше.
Так мучился он, трепеща пред неизбежностью замысла и от своей нерешительности. Наконец взял свечу и опять подошел к дверям, приподняв и приготовив револьвер; левою же рукой, в которой держал свечу, налег на ручку замка. Но вышло неловко: ручка щелкнула, призошел звук и скрип. «Прямо выстрелит!» — мелькнуло у Петра Степановича. Изо всей силы толкнул он ногой дверь,
поднял свечу и выставил револьвер; но ни выстрела, ни
крика… В комнате никого не было.
К каждому из своих сотрудников он относился, как к близкому и родному ему человеку, но и церемоний он никаких ни с кем не соблюдал, всем говорил «ты» и, разбушевавшись,
поднимал порою такой
крик, который не все соглашались покорно переносить.
Боже мой, какой
крик и шлепотню
поднимают они своими отяжелевшими папоротками от налитых кровью толстых пеньков!
Вальдшнепы сопровождают свой полет особенного рода
криком, или голосом: он похож на какое-то хрюканье или хрипенье и слышен задолго до появления вальдшнепа, что очень помогает стрельбе, ибо без этого предварительного звука охотник, особенно стоя в узком месте, не заметит большей части пролетающих вальдшнепов, а когда и заметит, то не успеет
поднять ружья и прицелиться.
И она бросилась на меня с кулаками. Но в эту минуту вдруг раздался пронзительный, нечеловеческий
крик. Я взглянул, — Елена, стоявшая как без чувств, вдруг с страшным, неестественным
криком ударилась оземь и билась в страшных судорогах. Лицо ее исказилось. С ней был припадок пахучей болезни. Растрепанная девка и женщина снизу подбежали,
подняли ее и поспешно понесли наверх.
А если кому из этих ораторов и удавалось на несколько мгновений овладеть вниманием близстоящей кучки, то вдруг на скамью карабкался другой, перебивал говорящего, требовал слова не ему, а себе или вступал с предшественником в горячую полемику; слушатели
подымали новый
крик, новые споры, ораторы снова требовали внимания, снова взывали надседающимся до хрипоты голосом, жестикулировали, убеждали; ораторов не слушали, и они, махнув рукой, после всех усилий, покидали импровизованную трибуну, чтоб уступить место другим или снова появиться самим же через минуту, и увы! — все это было совершенно тщетно.
Вдруг впереди раздался
крик; все
подняли голову: сигарочница Шубина летела в куст, брошенная рукой Зои.
Явился «Альфредо»; радостный
крик Виолетты чуть не
поднял той бури, имя которой fanatismo и перед которой ничто все наши северные завывания…
— Бегу на
крик и вдруг вижу… лежит Оля. Волоса и лоб в крови, лицо ужасное. Начинаю кричать, звать ее по имени… Она не движется… Целую ее,
поднимаю.
Достаточно малейшего шороха в сенях или
крика на дворе, чтобы он
поднял голову и стал прислушиваться: не за ним ли это идут?
Самое страшное было для него, когда являлось вдруг нестерпимое желание кричать — без слов, животным отчаянным
криком. Тогда он тихо прикасался к Вернеру, и тот, не
поднимая глаз, отвечал ему тихо...
Под палубой устроилась целая бабья колония, которая сейчас же натащила сюда всякого хламу, несмотря ни на какие причитания Порши. Он даже несколько раз вступал с бабами врукопашную, но те
подымали такой
крик, что Порше ничего не оставалось, как только ретироваться. Удивительнее всего было то, что, когда мужики голодали и зябли на берегу, бабы жили чуть не роскошно. У них всего было вдоволь относительно харчей. Даже забвенная Маришка — и та жевала какую-то поземину, вероятно свалившуюся к ней прямо с неба.
Они пили воду,
поднимая кверху свои головки, нимало не смущаясь присутствием людей, и только неосторожное движение кого-нибудь из нас заставляло их с
криком подниматься со льда и садиться на ветви ближайших деревьев.
Вдруг со стороны сада раздался неистовый, полный предсмертной боли
крик, ворвавшийся в полуотворенное окно сторожки. Горбун быстро
поднял голову и как-то весь вытянулся.
Это были Петр Васильич и Мыльников, шлявшиеся по промыслам каждый по своему делу. На
крик Кишкина собрались рабочие и
подняли гостей на смех.
— Ну, дитятко милое, говори мне, твоему отцу духовному, какие грехи за собой помнишь? — звучит над ее склоненной головкой добрый, мягкий задушевный голос. Робко
поднимает глаза на говорившего девочка и едва сдерживает радостный
крик, готовый вырваться из груди.
Когда же полдень над главою
Горел в лучах, то пленник мой
Сидел в пещере, где от зною
Он мог сокрыться. Под горой
Ходили табуны. — Лежали
В тени другие пастухи,
В кустах, в траве и близ реки,
В которой жажду утоляли…
И там-то пленник мой глядит:
Как иногда орел летит,
По ветру крылья простирает,
И видя жертвы меж кустов,
Когтьми хватает вдруг, — и вновь
Их с
криком кверху
поднимает…
Так! думал он, я жертва та,
Котора в пищу им взята.